БьюттиЛ
Этот текст. Я в него рухнула, когда читала впервые, я тонула в нем, когда читала второй раз, я научилась в нем плавать и выплывать в третий и четвертый разы, дальше было легче)) Еще бы, я ведь тогда уже знала, что они будут - мои парни - вместе, рядом, счастливы, как умеют только они. От истории ощущение, что меня поймали, погладили по голове и сказали "да ты что? все же будет хорошо, ну!"
Дорогая ilerenа, каждый твой текст, каждое твое письмо, это возможность побывать за реалом - там, где не остается месту цинизму, разочарованиям, этой гребаной житейской мудрости, которая заставляет перестать верить в хэппи-хэппи-энды. Ты заставляешь меня немного расправлять крылья, ну и что, что перышки сыплются, полетаю еще)))
Спасибо! Ты умеешь дарить уникальное, просто потрясающее тепло, ощущение сопричастности и тот самый свет, который заставляет называть людей "солнце". Ты.
Вот)))
:love:


20.03.2017 в 15:04
Пишет ilerena:

Таки здесь у меня должно быть предисловие. Слишком уж много нервов он моих пожрал, и слишком много в него вложено. Минутка откровенностей.
Идея появилась за день-два до того, как на прошлом реверсе появились заявки. Я ехала домой в автобусе из Кема, ничто не предвещало, и оно… как-то вдруг... бум. Я отложила это все до лета и додумывала уже, когда ехала обратно в поезде от Алины — то бишь август. Писала я его неделю, препарируя себя, и тридцать первого августа текст был закончен (и до первого ноября переделывался практически каждый день – под конец я его видеть уже не могла). И почти ровно через пять месяцев он увидел свет в контексте ЗФБ.

С этим текстом кое-кто меня даже пнул на ББ, но я все же достаточно сохранила мозги, чтобы в конечном итоге этого не сделать. Потому что ну будем взрослыми людьми: во-первых, это совершенно не ББ-уровень, во-вторых, это джен, который там никому сдался, в-третьих, это дикий-предикий ангст, который читать практически никто не станет, пусть он и с хэ, который чересчур выбивается из концепта. Я это проскочила, слава Кроули. И потом, честно говоря, вообще не хотела выкладывать этот текст, ибо и Ванька-дурачок бы понял, что я с ним еще наплачусь, пожалею. Это не то, что просто найдет своего читателя. Нет, сначала хотелось, конечно, я даже спрашивала насчет него и ФБ… но тот запал исчез через неделю после того, как я его притащила к нам в ком-соо. Вот бывает иногда, чувствуется: «зря-зря-зря ты это, Стас» (с). Я несколько раз порывалась его все же унести назад, но почему-то этого не сделала.

Мне было достаточно того, что он просто у меня был. Достаточно того, что этот текст был у того, кому я его посвятила. Для меня текст был каким-то прорывом, себе самой необъяснимым, но что-то изменилось. Я как автор горжусь этим текстом и в то же время терпеть его не могу.

Возможно, вероятно даже, когда-нибудь меня толканет, и я его удалю отовсюду, но… Я могла бы жалеть, я бы даже хотела, наверное, но неполучается. По двум причинам. Когда действительно единственная эмоция, что осталась, это сожаление, пришли ко мне в личку два человека и такие нужные в тот момент, прекрасные слова написали мне касаемо этого текста, что жалеть… было бы стыдно и некрасиво. Открыли глаза мне, что ли. Я не буду называть ваших ников, надеюсь, вы сами знаете, но я очень благодарна вам за это. Очень-очень.

И что самое главное… Я могла бы жалеть о том, что я его всем показала, но никогда бы – о том, что он есть. И не потому, что это было что-то иное, чем то, что было раньше, а потому что вот все эти старания были осознанны и целенаправленны.

БьюттиЛ, ты знаешь, что все это от и до – для тебя. Они в нем, и вся я в нем – тебе. Ты, я думаю, увидела все то, что я хотела тебе показать (ты увидела больше, чем я каждый раз и восхищаюсь), и это то малое, что я могла бы сделать. Спасибо тебе за все. Вряд ли стоит считать этот текст подарком на день рождения, хоть тогда это так интересно и совпало, но, я надеюсь, ты знаешь почему.

Этого совсем мало (за то многое), и все-таки. Спасибо.

И еще спасибо, бесконечное и нежное, uma-47, за те пронзившие меня строчки. Каждый раз ты попадаешь в цель, пробегаешься по всем струнам… Не могу к этому привыкнуть – каждый раз под дых. С большой радостью приношу его сюда, к тексту, ибо эти строки и текст… тоже теперь неотделимы. То, что ты делаешь словами, их игрой, их мелодией - неповторимо и прекрасно. Спасибо тебе.

"Вечно молодой, вечно пьяный…" "Смысловые галлюцинации"

В цветах,
В их сердцах
Сытые от нектара
Мохнатыми полосатыми животами кверху
Пчелы лежали.
Гудело время
И луг гудел.
Ждали
И я терпел.
Желтело
С юга на север.
Лимонным студнем дрожало небо.
Сметал я груду полосатых тел
Пчелино-
Омертвелых.
Нектар отравлен –
Дни безлюбья для любимых,
И мы бессмертны.
И кашицей из желто-белых
Цветков плюмерии
Дыру заделал в сердце.
Запараллелен
Был исходный код.
Любовь грозилась стать смертельной
От юга вплоть до северных широт,
До совпадения
И до наоборот.
Из корня вырос одного
Двойной цветок
Сквозь каменную почву времени,
Сквозь шестигранники пчелиных сот.
Мы нераздельны в тех пределах,
Где нас живое сердце ждет.

Моя большая благодарность Steasi за прекрасную иллюстрацию, за то, что выбрала этот напряженный, можно сказать, кульминационный момент, за внимание и понимание. Одной из причин, но совершенно незначимой, по сравнению с другими, почему этот текст и бб были несовместимы – я не верила, что к нему можно что-то изобразить, этот текст хоть и образный, но… Не каждый бы стал копаться в сути. А ты - нашла, и еще так! Так что еще и за это отдельная моя любовь!



eshli_lilu, ты подарила мне не только такую нужную поддержку, но еще и иллюстрацию! *носится* О, эти аллегории, как ты попала в их суть, мое авторское эго просто плавится от счастья!
Спасибо тебе огромное и необъятное, дорогой человек!


Теперь я припрятала все сокровища в свою шктулочку и могу любоваться))

Название: На два не делимся
Автор: ilerena
Бета: avada___kedavra
Размер: миди, 21 257 слов
Персонажи: Сэм, Дин
Категория: джен
Жанр: au, angst, drama
Рейтинг: PG-13
Предупреждения: упоминание канонных смертей главных персонажей, алкоголь, обсценная лексика
Краткое содержание: Через год после смерти Дина у Сэма не остаётся ничего, кроме бесплодных попыток вернуть его, визитки психотерапевта, гнетущей тайны и их заброшенного дома, в который он решает возвратиться. Разбитые окна, треснутые стены и ожившие воспоминания прилагаются. Только вот прошлое — не единственное, что его там встречает.
Примечание: 1. первостепенный таймлайн затрагивает интервал от конца третьего сезона до начала пятого, основные события фанфика разворачиваются во времена начала пятого сезона; 2. тотальная AU четвёртого-пятого сезонов и, следовательно, дальше, полное игнорирование ангелов, Апокалипсиса и т.п.; 3. имеется косвенный таймлайн, являющийся AU по отношению ко всему сериалу, начиная с конца второго сезона; 4. POV Сэма.

…Я сказал: «У меня был брат, теперь я один.
Возврати мне брата, я буду хотя бы цел».
Но молчал шаман, над костром поднимался дым,
ничего не менялось в его лице.

А. Лемерт


-0-

Миссис Градини наконец-то подстригла газон. Наверное, где-то кто-то умер. И если бы это была ирония.

Идти по идеально скошенной, торчащей куцей щёткой траве всё равно почему-то тяжело. С каждым разом — труднее. Расстояние увеличивается в геометрической прогрессии, и на очередной лишний фут прибавляется ещё немного тяжести. Так просто обвинить в этом только лишь свои негнущиеся разбухшие колени.

На набалдашник деревянной трости то и дело пристают комки земли, и ему приходится остановиться несколько раз, чтобы стряхнуть налипшую грязь. Бесполезная палка, хлам. Он помнит, Элис привозила ему новую, какую-то больно навороченную. Наверняка Джо впихнула вместе с гостинцами — как будто не знала, что он к ней даже не притронется. Он убрал ту трость в шкаф и больше о ней не вспоминал, продолжал ходить с этой кривой корягой, которую вырезал своими же руками. Чисто из упрямства.

Напряжённое плечо гудит и тянет, и он перекладывает трость в другую ладонь. Цветы он перестал приносить уже и бог не вспомнит когда: несусветная, лишняя глупость, всего лишь дань традициям, которые им просто некогда было чтить, — и успевает дойти до того момента, как большая стрелка сливается с цифрой «двенадцать», на таком же дурном упрямстве.

Садится он почти так же долго, как и добирался досюда, — колени ноют, совсем не сгибаются. Подниматься он, наверное, будет до вечера. Неважно.

Белая прямоугольная плита сверкает, отражая полуденное солнце, до жжения слепит глаза. Он успевает натянуть солнцезащитные очки, прежде чем в глазах начинает печь от скопившейся влаги. Назойливое июньское солнце. Он уже давным-давно не помнит, какова соль на вкус.

Он молчит, ждёт, когда секундная стрелка дошагает на полный оборот, и после этого говорит, хрипло и тихо:

— Привет, Сэмми.

И касается тёплой гранитной плиты — боязно, как будто под пальцами хрупкий горный хрусталь, — мягко проводит ладонью по выбитым очертаниям букв, стирая пыль и налипшую сосновую хвою. Тряпку — обрывок от его старой клетчатой рубашки, — которую он спрятал за плитой, либо унесло ветром, либо кому-то вдрызг требовался носовой платок.

Он шёл сюда конец апреля, весь май и начало июня, но здесь сегодня — навсегда вчера. Месяц назад Сэму в очередной раз не успело исполниться двадцать четыре.

Он рассказывает, почему так долго не приходил, рассказывает о том, какая тёплая была весна, а потом смеётся, пока не начинает давить в груди, потому что Сэму, наверное, всё равно.

Он хочет сказать «прости», а получается негромкое:

— До встречи.

Он откуда-то знает: скоро. Ему сердце подсказывает — упрямо, назойливо, почти каждый день; а горы таблеток всего лишь сжигают последние деньги.

Он медленно возвращается к скрытому за рощей дому, оборачиваясь через каждые три тяжёлых, неровных шага, чувствуя вместо ручки трости в своей ладони гладкий чёрный руль. Небо вдруг становится синим-синим, и молнией проносится воспоминание: точно таким же оно было на тринадцатый день рождения Сэма в Таллахасси.

Впервые за тридцать лет он уходит отсюда живым.



-1-

2009г.

Тишина тычется остриём в желудок, оттуда — ржавым буром к сердцу и лёгким и долго ворочается там, скоблит. От этого противно, до выворачивания наизнанку почему-то звенит в ушах и пересыхает во рту. Нёбо ощущается шершавой берестой с палочками-заточками чьих-то долгих оставшихся дней. Его собственных, может быть. Метафора.

Здесь так тихо, будто кто-то умер.

Сэм издаёт смешок, который на выдохе смазывается в рваный хрип, и крепче сжимает маленький букет бело-жёлтых плюмерий вспотевшей ладонью. От тропических цветов исходит едва заметный тонкий, щекочущий ноздри аромат, напоминающий цитрусовые и какие-то пряности. Дин презирал жёлтый, Дин избегал тишины, Дин ненавидел поме́ло и лимоны, и именно поэтому Дин здесь.

Сэм делает два широких шага и, наклонившись, кладёт букет на небольшой уступ в основании плиты. Ботинки утопают в разрыхлённой, еще свежей земле, грязь неприятно липнет к подошве, отчего ноги становятся практически неподъемными. Сэм с тихим вздохом садится прямо в траву, засыпанную не разбитыми комками глины, сгибает ноги в коленях и, склонив к ним голову, тянется пальцами к чёрной гладкой плите с выгравированной на ней курсивом надписью.

Мрамор холодный, даже ледяной. Солнце палит так, что все грызуны попрятались в тень, и совсем нечем дышать, до клякс под веками кружится голова — лето в Саммервилле, какая ирония. Дикая, необузданная июньская жара Южной Каролины.

Плита жжётся — холодом, и Сэм отдёргивает руку, но тут же возвращает её обратно, скрывает ладонью дату смерти, ощущая кожей выщербленные линии. Мир расплывается перед глазами, только Дин — всегда чётко.

— Привет, Дин, — говорит Сэм чуть слышно. Ловит ртом горячий, тягучий, как карамель, воздух и слабо улыбается. Щёки кислотой щиплет пот, Сэм размазывает его тыльной стороной ладони и поспешно добавляет: — Прости, я взмыленный, как буйвол. Вчера весь день надраивал кухню, ты представь, там хуже, чем в подземельях. Да и, если честно, выходить на улицу не хочется совершенно. Тут вдарило аномальной жарой, адское пек…

Какофония из пронзительных звуков пилой проезжается по барабанным перепонкам.

Сэм глотает буквы, лицо кривится в мелкой судороге; пальцы до побелевших костяшек вцепляются в плиту, царапают по блестящей на солнце поверхности криво обрезанными ногтями, словно в надежде найти хоть какую-то опору. Он склоняется к земле в три погибели, ещё глубже зарываясь ботинками в слой земли, прячет лицо в коленях, зло, сухо всхлипывает.

— Прости, Дин.

Он не в силах вдохнуть в себя приторный запах плюмерий, слишком сладко. Сэм сильнее, до тянущей боли в пястье, жмётся ладонью к могильной плите: хочется почувствовать мельком не безликий мрамор, нагретый его собственным теплом, а кожаную ткань куртки, пропахшую порохом и резковатым одеколоном.

Сэм поднимает голову, когда спину уже ломит от неудобного положения, мгновение смотрит прямо на солнце, щурясь от ослепительного света, а потом зажмуривается. Под веками горят белые пятна, пляшут чёрные точки и, окружённый сияющим ореолом, улыбается Дин (он и в кошмарах улыбается).

— Я… — Сэм шумно вдыхает, плечом трёт лицо и встаёт. С него градом ссыпаются мелкие комья земли, прилипшие к джинсе. У Сэма даже и мысли не возникает о том, чтобы отряхнуться. Колени простреливает болью, но эту боль игнорировать настолько просто, что даже обидно.

Если бы он мог отряхнуться от всего, как собака, и поскакать дальше… вот так, просто. И чтобы впереди — Дин. Вымарывал жёлтый гравий следами колёс, шугал птиц рычащим роком, морщился от его нотаций, так же, как от лимонов. И — господи, цветы эти, дурацкие цветы… Сэм не назло, просто… должно же быть хоть что-то живое. Метафора, как же.

Сэм улыбается непослушными губами, наклоняется и сжимает ладонью верх плиты, — как плечо. Холодное, неживое. Он помнит.

— Прости, — еле слышно повторяет он, сам не понимая зачем. Обернувшись, смотрит пару секунд на теряющийся вдали за рядом ясеней и сосен дом, а потом снова пристально вглядывается в буквы, будто выбитое чьими-то руками имя Дина хотя бы на миг может стать самим Дином. Сказать хочется много, слова рвутся наружу, расталкивая друг друга, на выходе превращаясь в молчание. Сэм сглатывает колкий комок в горле и обещает то, что важно лишь ему самому: — Увидимся.

Он уходит, не оборачиваясь, раздавленный тяжёлой мраморной плитой, под которой остался Дин.


-2-

Вся прелесть того, что у тебя ничего нет, кроме небольшого рюкзака и старой спортивной сумки среднего размера, впрочем, наполовину набитой оружием, в том, что под ногами не мешается никакой тары. Ты не врезаешься в понаставленные по всем углам ящики, баулы и коробки, и, что самое важное, не нужно всё это часами разбирать.

С другой стороны, ты голый, никчёмный, и у тебя действительно ничего нет.

— Да, Бобби, я понял. — Сэм вытирает вспотевшие ладони о джинсы и крепче прижимает мобильник ухом к плечу. — Ничего здесь не разграблено, всё как и было, только грязи полно. Даже диван целый, здесь, похоже, крыс нет. Придётся, конечно, накупить новой техники: телевизор мёртв, холодильник, похоже, отдал концы даже раньше. Да нет, не нужно привозить. Куплю. Плита работает, всё нормально. Электрики уже везде закончили, сантехников я вызвал в первый день ещё. Да, я… Чёрт!

Сэм шипит от боли. У занозы, торчащей из ладони, кажется, размер со шпиль Эмпайр-Стейт-Билдинга. А ему еще полстены надраивать.

— Занозу посадил.

Бобби говорит ему что-то о том, что мог бы приехать помочь, а Сэм, отнекиваясь, пытается вспомнить, в какой карман сумки он засунул иголки. И без многочисленных ящиков и коробок здесь чёрт ногу сломит.

— Бобби, не надо, всё в порядке. Нет, у меня есть, и ещё Дин… у Дина были несколько кредиток, там много. Да и это не проблема… Да, завтра поеду в Норт-Чарлстон, там посмотрю. Может, в Чарлстон, как получится. Да… Ладно, Бобби, тут ещё уборки выше крыши, я тебе потом позвоню.

Сбросив вызов, Сэм кидает телефон в кресло, и с сидения моментально поднимается облако пыли. Сэм закатывает глаза и идёт искать иголку. Вогнал занозу глубоко, так не подцепить.

Третий день почти прошёл, а Сэму кажется, что он ни на дюйм не сдвинулся с места в своём деле, таком непривычном и поэтому кажущимся диким. Ему бы за неделю навести здесь относительный порядок, чтобы не ощущать себя свалочным койотом. На самом деле состояние дома намного лучше, чем он ожидал, учитывая, сколько времени прошло с последнего его появления. Пять лет назад, правда, тут был Бобби, жил неделю, пока охотился, до него, насколько Сэм знал, тут по той же причине гостил Калеб, в двухтысячном, а до этого, наверное, только они и были — тогда, в девяносто первом. Возможно, отец позже сюда еще и заезжал, Сэм об этом не знает.

Небольшой деревянный дом у границы Саммервилла, отделённый от города лесополосой и ей же окружённый, появился у них совершенно случайно. Джон как-то грохнул гнездо ламий, поселившихся здесь после того, как они выкачали кровь из настоящих хозяев этого дома, и по какой-то причине ему этот дом приглянулся; он решил сделать из него что-то сродни тайной базы. Он даже заморочился документами на недвижимость, фальшивыми, на ненастоящее имя, разумеется, — без этого дом быстро пригребли бы себе власти обратно в госсобственность, так что… дом официально принадлежал им. По сути, в документах он значился летним, но в мягких природных условиях штата в нём вполне можно было жить круглогодично. Что касается такой просто вещи, как уплата налогов, Сэм не имеет ни малейшего понятия, он не помнит, чтобы отец хоть раз тратился на какие-то подобные счета, но на дом до сих пор никто не покусился. Так что Сэм решает об этом даже не задумываться.

Дом — ещё один их маленький грязный секрет, у которого из правды только червоточины в деревянных стенах, осколки оконных стёкол и дыры в настиле на террасе. И ещё воспоминания. Много воспоминаний. Как Дин ловил рыбу в небольшом пруду в десяти футах от дома, что сейчас превратилось в заросшее илом болото, — Сэм уже проверил; как Дин хотел построить им домик на дереве между четырёх сосен, — часть тех досок до сих пор валяется под клёном, и Сэм знает, если он заденет, они рассыплются. Зато воспоминания — нет.

Они были здесь только раз, когда ему было восемь, а Дину — тринадцать. Пробыли долгих два с половиной месяца после серьёзного ранения отца и, несмотря на это, счастливых, беззаботных, по их-то меркам. Он вернулся сюда именно поэтому (как будто ему было вообще куда-то возвращаться). Попахивает мазохизмом, и всё же.

Сэм долго, не моргая смотрит на занозу на своей ладони, а потом, тряхнув головой, роняет её на пол, убирает иголку обратно в сумку, конечно же, не забыв о том, чтобы ненароком уколоться. До ненормального легко — вытащить кусок деревяшки из-под кожи, но никакая зараза не подскажет, что делать с остальными — невидимыми человеческому глазу.

— Дин, — на пробу глухо бормочет Сэм в тишину дома и вздрагивает — в него вкалывает по-новой.

А Дин ему отвечает, Дин всегда отвечает.

Тихим голосом из прошлого — в такой же солнечный день восемнадцать лет назад они делали карамель, вся кухня была усыпана сахаром, и Сэм всё ещё смеялся.

***

На втором этаже лишь одна мансарда, и Сэм оставляет её напоследок: нет никакого смысла прыгать с этажа на этаж. Ночует он внизу, на объеденном молью диване, возле почти-нового телевизора, который приобрёл в одном из магазинов подержанной техники в Чарлстоне. Диван короче него самого на дюйма четыре, ноги свешиваются, и пружины втыкаются в бок всякий раз, когда он поворачивается. Собственно, выбора нет. Новый диван пока не доставили, а в мансарде не убрано. Сэм помнит: там оставалась старая двуспальная кровать, на которой они с Дином когда-то ютились. Наверняка пыли там столько, что хватит собрать второй матрас.

Ну, струсил, и что? Можно. Клоунов разрешается считать позором, а это — можно. Призраки из эктоплазмы добрее призраков из воспоминаний. Первых можно грохнуть.

Это была их с Дином комната, и больше, чем пыли, в ней только этих самых воспоминаний, к которым Сэм не готов сейчас возвращаться. До чёртиков глупо, потому что, серьезно, на что ещё он рассчитывал, возвращаясь сюда.

Сэм придумывает оправдания и четыре дня наводит порядок на первом этаже: кухня, ванная, гостиная, коридор, — меняет прогнивший настил на террасе. На пятый он заставляет себя подняться вверх по лестнице, о которую все эти дни спотыкался взгляд.

Там на самом деле всё так, как Сэм и помнил. Большое окно посередине, занавешенное бордовыми дырявыми шторами, та же самая кровать, над которой висит пара небольших светильников, гардеробный шкаф напротив, небольшой стол в углу и стул — вернее, его остатки.

Это несложно, нет, правда, несложно. Сэм убеждает себя поверить. Главное, включить простую механику. Собрать, протереть, починить, выкинуть, снова протереть, передвинуть, протереть, поставить на место. Как конвейер: раз-два-три, раз-два-три...

А потом, после — дышать, спать, жрать. Жить, в общем.

Естественно, без каких-либо замороченных алгоритмов, по сути, так какого…

Сэм кривится от летающей в воздухе пыли, попадающей в нос, в горло, — от неё першит, щурится от солнца, бьющего прямо в лицо через единственное окно, срывает шторы и вешает занавески — зелёные. Дину зелёный нравился, цвет жизни, чёрт возьми, а красный, бордовый — кровь и пламя. Дыру в стене он закрывает картиной — аляповатый какой-то, не витиеватый пейзаж: закат и море. Дин любил прогулки по пляжу и закаты любил.

И ещё — вон всё то, которое «жить». Жить Дин тоже любил, даже больше всего остального.

Прибивая гвоздь для настенных часов, Сэм попадает молотком по пальцу, и это очень, очень вовремя. Слёзы прорывает с такой же силой, с какой сносит все дамбы при аварии на ГЭС. Теперь, по крайней мере, не стыдно. Сэм трясёт распухшим пальцем, матерится, плачет, ржет, как ненормальный, — и всё одновременно.

Матрас долго и старательно он выбивает на заднем дворе, вся трава вокруг покрывается серым; он бьёт его яростно, остервенело, зато потом и правда становится немного легче. Настолько, что, когда ему и с третьей попытки не удаётся затащить огромный матрас вверх по лестнице, он, ударившись большим пальцем ноги о нижнюю ступеньку, усаживается прямо на лестнице и снова смеётся в прижатые к лицу ладони.

В конечном итоге он выкидывает матрас и заказывает новый. Доставщики поднимают его по лестнице в считанные секунды. Сэм застилает кровать тёмно-синим покрывалом и оставляет одну подушку, остальные уносит вниз на диван. Вечером, когда небо становится таким же синим, как то покрывало, Сэм сидит на террасе, поставив ноги на ступеньки, и мелкими глотками опустошает бутылку крепкого пива. Бобби бы снова разорался, может, даже врезал бы пару раз, с него теперь станется. Но его здесь нет, а Сэм честно не собирается нарушать свое слово.

Хочется. Очень хочется. Теперь страшнее, чем было тогда, когда он рванул в Стэнфорд, и ему пришлось поменять привычный уклад жизни, самому поменяться под него, пытаясь понять, что делать дальше. Жить Сэм тогда не умел, только выживать. Теперь нет желания.

Через три месяца отведённое самому себе лето всё равно закончится, и самое простое, самое надёжное для него — охота. Вот это видится чётко определенным. Иначе что? Развести собачий питомник и помогать таким же, как он, несчастным и обездоленным? Вернуться в университет и распугивать соседей по комнате своими ночными пробуждениями после кошмаров? Притвориться, что Дин гордился бы им?

Глупо пытаться найти то, что потерял, навсегда и бесповоротно. Но Дин хотел бы — вот Сэм и ищет.

Сейчас, когда прекратилась ремонтная кутерьма, когда уже нечем занять руки и мысли, вся затея кажется опрометчивой и ненормальной. Он сам загнал себя в ловушку и съел ключ. Шансов, что он вернётся к предыдущему времяпровождению, вот так, сидя вечерами в глуши и распивая на брудершафт с самим собой, куда больше, чем если бы он мотался из штата в штат, из мотеля в мотель, и в голове молотом стучали лишь ярость и жажда крови. Но они же и оттаскивали его от пропасти. Быть одержимым ублюдком, убивающим всё живое, легче, чем быть собой, пытающимся отчаянно оживить мёртвое.

Хотя и это не помогло тогда. Сорвался.

Понятное дело, чего Бобби так на него орал, когда он вдруг сюда рванул. Ни соседей, ни цивилизации, никакого конкретного занятия — смахивает на невинный и вроде бы даже оправданный путь к верёвке и мылу. Но Сэм дал ему честное слово, чуть ли не на крови расписался.

Бобби поверил: клятву Сэм в действительности давал не ему. И даже не Дину. Себе. И вернулся. Чтобы заставить поверить самого себя: он действительно перепробовал всё. И если бы даже пришлось накрутиться на бобину, выжимая из себя хоть какие-то крохи, по которым он, как по хлебным шарикам, мог бы выползти к свету в конце грёбаного тоннеля… он бы это сделал.

Этот дом — та самая бобина.

Сэм кривит губы в едкой ухмылке, осушая бутылку последним глотком, и с гулким стуком ставит её на доски, бездумно тянется к пистолету, спрятанному за поясом, гладит рукоятку кончиками пальцев, ногтями скребёт по курку. Пьяной мыслью проносится, что отсюда ведь и правда никому не будет слышно одного выстрела. Набрался алкоголя на пустой желудок (и точно, с одной бутылки, как младенца, с непривычки повело, вот же), свихнулся, пошёл отстреливать белок, споткнулся на крыльце, ненароком вдавил спусковой крючок, всадил пулю в горло — в седьмом кругу ему зачтётся, конечно, но здесь никто не прикопается.

Мягкий цветочно-цитрусовый аромат смешивается с резким, терпким запахом пива, внезапно забивает ноздри, и, быстро отдернув руку, Сэм морщится. Лепестки вчера привезённых из города плюмерий каким-то упрёком белеют в надвигающихся сумерках в углу террасы.

Должно же быть хоть что-то живое.

Сэм давится вечерним воздухом, перебарывая желание смять нежные цветы в пальцах, пинает пустую бутылку прямо в траву и заходит обратно в дом. На то, чтобы нарисовать демонские ловушки в каждой комнате и рассыпать соль у дверей и окон, уходит два часа.

Сегодня он впервые засыпает на кровати в мансарде и ночью вскакивает в ледяном поту с именем Дина на губах.

В тишине, после вечности криков Дина в кошмарах — спасение.


-3-

Во всём доме неубранными остаются только кухонные шкафы и гардероб в мансарде. Поэтому, вернувшись от Дина и отзвонившись Бобби, чтобы с деланным весельем отрапортовать, что он ещё не умер, Сэм принимается разгребать горы мусора: и полезно, и спасает вроде как.

В кухонной стенке обнаруживаются залежи кофе десятилетней давности, пакеты с заваркой, какие-то приправы, даже заплесневелые кукурузные хлопья — всё это Сэм выкидывает, едва взглянув. Немногочисленную кухонную утварь из шкафа он перемывает и складывает обратно в вычищенные шкафы.

Дин наверняка ржал бы: домохозяюшка выискалась, ну. А кофе бы отобрал: мол, что ему сделалось-то за это время, не разбазаривай добро направо и налево, Сэмми, мы ещё заживём. У кофе цвет могильной земли и трупный смрад, и Сэма внезапно скашивает, минут пять выворачивает наизнанку над унитазом. Вчерашнее пиво натощак о себе напомнить не забывает, сука. Либо просрочка, либо Сэм разучился пить, что попросту смешно, он же в этом херов чемпион.

Сэм возвращается из ванной, чуть позеленевший, когда кофе снова начинает пахнуть кофе, но так и не теряет своего цвета. Сэм не глядя бросает поржавевшие банки в чёрный мусорный пакет и, забыв об остальном мусоре, выносит его в контейнер, стоящий во дворе. В телевизоре что-то вещают о магнитных бурях и вспышках на Солнце.

Тут остаётся не так уж и много вариантов: психотерапевт (карточка, кстати, где-то так и валяется), пуля, не просыхать, либо смириться, — потому что, в конце концов, красный коврик у двери должен оставаться всего лишь красным ковриком, Импала по-прежнему просто чёрная, и её нельзя перекрашивать, а томатный сок в холодильнике уж точно не пакет с артериальной кровью.

(И это ведь всего лишь начало второй недели, Сэм, или, если честнее, второго года. Пшик).

Последний шкаф Сэм разбирает спокойно и, перед тем как подняться наверх, долго умывает лицо на кухне под краном ледяной водой. Захватив с собой сумку с так и не распакованными вещами, поднимается наверх, считая ступеньки. Он наизусть помнит их количество, ещё с детства, это совсем нетрудно: их тринадцать, и самая верхняя ниже остальных, на ней — въевшееся в дерево пятно от клюквенного сока («Ну ты и растяпа, Сэмми») и глубокие следы собачьих когтей, наверное, какого-нибудь бульдога предыдущих хозяев. Людей, в смысле.

Дину тоже тогда было тринадцать. Сэм ненавидит аллегории, но это слишком. Слишком.

В шкафу-гардеробе в мансарде, его спальне, такой же огромный слой пыли и спутанная друг с другом куча какого-то тряпья. Сэм, морщась, вытаскивает этот клубок наружу, а потом, распутав его, минуту вспоминает, что он, в общем-то, дышать умеет. Куча тряпок превращается в проеденный молью старый джемпер Дина, такую же потрёпанную футболку, заляпанную чем-то красным, и его собственные джинсы, тоже в каких-то пятнах.

Тот самый клюквенный сок, ну конечно.

Криво усмехнувшись, Сэм какое-то время рассматривает джемпер Дина, проверяет карманы, в них пусто, затем аккуратно складывает всю одежду и бросает её в мусорный пакет. Больше в шкафу ничего нет. Сэм тщательно моет его изнутри, полирует широкое, большое, в половину роста, зеркало на дверце с внутренней стороны, избегая взгляда на него, потом складывает свои вещи. Ещё остаются две пустых полки и забитый вещами Дина, пропахший его одеколоном рюкзак в багажнике Импалы: ни носить, ни оставить, ни выкинуть, ни сжечь — никак.

Сэм психует и раскидывает свои трусы, футболки и носки сразу по трём полкам, и теперь будто бы совсем не остаётся свободного места. Дверцу шкафа перед тем, как уйти обедать, он оставляет распахнутой настежь, чтобы выветрился запах моющего средства.

Зеркало отражает продавленное кресло, кусок бежевого покрывала на кровати и две пуховые подушки.

***

1991г, апрель.

— И как ты пьёшь эту гадость? — Дин морщится, глядя на стакан у Сэма в руке. Сэм оставляет его вопрос без ответа, панически разглядывая свои мокрые джинсы. Папа его убьёт: он только вчера привёз вещи из прачечной.

— Дин… — Сэм слышит в своем голосе жалобные нотки и поднимает взгляд на брата. Дин вздыхает чуть слышно и возводит очи горе.

— Дай сюда. — Не вставая с кровати, он тянет руку к стакану с клюквенным соком. — Переодень штаны. Не мог выпить сок на кухне?

— Но ты же позвал, — бурчит Сэм, поспешно суёт стакан Дину в руку и, хотя по-прежнему чувствует себя виноватым, мгновенно выставляет иголки. Открыв шкаф, он вытаскивает на свет новую пару джинсов, затем, стянув с себя замаранные, скатывает их в беспорядочный ком и прячет на самую высокую полку, до которой может дотянуться, и только после этого надевает чистые.

Дин смотрит на его манипуляции, задрав брови.

— И что ты…

— Там твой джемпер, — Сэм упрямо сжимает губы. Дин удерживает невозмутимое выражение лица, хотя видно: уголки губ так и норовят подпрыгнуть вверх. — Он провонял пивом, ты поэтому его спрятал, чтобы папа не увидел. Я всё знаю, знаю, что ты пробовал. Но я не скажу папе. Если ты не скажешь про сок.

— Я нем, как рыба.

— Давай мне сок.

Дин не глядя протягивает Сэму стакан. Тот врезается Сэму в костяшки, и часть сока, вылившись, оказывается у него на футболке. Сэм тут же отскакивает, как заяц, так и не взяв стакан. Ему сейчас точно влетит за то, что не выпил сок на кухне.

— Чё-ёрт, — без каких-либо эмоций в голосе тянет Дин, мрачно разглядывая пятно на своей футболке. Поставив стакан на прикроватную тумбочку, он встаёт с обречённым вздохом и снимает с себя футболку. Не глядя на застывшего Сэма, подходит к лестнице и ей же вытирает налитую лужу: Сэм споткнулся на последней ступеньке, облил соком себя и пол устряпал.

— Что ты делаешь, Дин? — тихонько спрашивает Сэм за его спиной. — Давай я тряпку принесу.

Дин, поднявшись с корточек, оборачивается и подмигивает.

— Заметаю следы твоего преступления.

Он подходит к шкафу и, открыв его, вытаскивает с полки испорченные Сэмовы джинсы и свой джемпер. Скомкав свою футболку, заворачивает её в джинсы Сэма и запихивает всё это непотребство в джемпер и снова закидывает эту кучу на верхнюю полку. Потом достаёт чистую футболку и за пару секунд её надевает. Сэм ошарашенно смотрит на него через зеркало, висящее на дверце. Дин встречается с ним взглядом и усмехается.

— Да ладно тебе, Сэмми, папа не узнает. Вернёмся сюда в следующий раз, заберём и втихушку постираем.

— Ты правда думаешь, что мы вернёмся? — быстро спрашивает Сэм. — Папа привезёт нас сюда? Мне здесь нравится…

Дин неопределенно угукает: опять избегает прямого ответа. Сэм подкрадывается к нему сзади, встаёт за спиной, вцепившись в его предплечье обеими ладошками. Зеркало отражает двух слегка потрёпанных мальчишек: у младшего во взгляде ещё есть место наивной, сияющей надежде, старший смотрит так, чтобы эта надежда не угасла.

— Запомни это, Дин, запомни нас, — вдруг чрезвычайно серьёзно говорит Сэм, высовываясь из-за спины Дина и вглядываясь в его лицо через зеркало. — Когда мы сюда вернёмся, здесь будет уже другое отражение, потому что мы будем другими. И мы вспомним про сегодняшний день, да? И про сок, и про кораблики на пруду, и про папину пиццу… Правда же, вспомним? Дин?

Дин взлохмачивает ему волосы и улыбается.

— Конечно, Сэмми. Конечно, вспомним.

***

О главном Сэм, конечно же, забывает. Ударяет совсем неожиданно, и вот он уже нарезает круги со шлангом вокруг Импалы, до блеска вычищает салон и бесконечно твердит одно: «Прости, прости, Детка, я сейчас, я всё сделаю, прости, прости, прости». У неё-то, в отличие от него, дома нет, каждый день под открытым небом, да хозяин и тот неродной. Нет, родной, конечно, Сэм же весь её, с самого раннего детства, и детальки лего, те, что выбивают её сердцебиение, принадлежат ему, но вот наоборот… вряд ли, она не его. Сэм и не претендует, и никогда не стал бы. Она — Дина.

«Детка» вырвалось само, до Сэма дошло уже позже. Да и должен же хоть кто-то… Смешно, но Сэму всегда казалось, что без общения она одичает, потому Дин с ней и разговаривал. Да оба одичают. Так было бы проще, если честно.

Вымыв Импалу, Сэм отправляется нарезать круги вокруг дома. Идеально не получается, он живет в роще, но зато на недостаток манёвренности Сэм пожаловаться точно не может. Если бы кругом были берёзы, он бы ёбнулся на пятом круге и точно врезался — у него и так перед глазами мир ходуном ходит, и везде мерещится какая-то хрень.

Когда Сэм возвращается в дом, то напоминает себе, что мир не пил и что он точно знает: он и сам с утра был трезвым.

И ещё он знает, что зеркало должно отражать его, именно его, заросшего, усталого, с синими безднами под глазами, а не пустоту. Ещё три часа назад так оно и делало, хотя Сэм и пытался не смотреть: краше в гроб кладут. И всё-таки «мёртвый» было только условностью. Теперь в отражении имеется всё: и кресло, которого здесь и в помине нет, и кровать — чужая, а вот его самого, кажется, стёрли из памяти мироздания.

Вздохнуть бы с облегчением: всё, наконец, финиш, пиздец, но Сэм минут пять таращится на слегка ошалевшего себя в зеркале в ванной, а потом столько же щипает себя за руку, как идиот. Одичал всё-таки, и правда, а всего вторая неделя. Только после этого Сэм с невозмутимым лицом обливает шкаф святой водой — мокнет практически вся одежда, находящаяся в нем, и даже не дымится. Отражение по-прежнему продолжает выдавать ошибку в системе.

Так что Сэм садится у кровати, прислоняется к ней спиной и закрывает глаза. Когда он их открывает, в первую секунду ему кажется, что он проспал лет сорок, в следующую — он свихнулся к чертям, в третью: какого, блядь, чёрта, — а на четвёртой он вскакивает и наставляет на отражение пистолет.

У отражения испещрённое морщинами лицо и руки, вцепившиеся в подлокотники кресла, седые волосы, в которых ещё пробиваются редкие тёмные пряди, короткая борода и глаза, которые почему-то кажутся Сэму знакомыми. В них боль знакомая, а ещё — неверие, и испуг, и надежда, и чёрт знает что ещё. Сэм не разбирается.

— Какого, блядь, чёрта, — вслух повторяет он, и старик в зеркале крупно вздрагивает, словно стекает с кресла на пол и с беззащитным, уязвимым выражением лица вдруг тянет руку к Сэму, становится совсем близко, непозволительно близко. Сэм может рассмотреть почти каждую морщинку, каждую веснушку на его лице. Он невольно делает шаг назад и только чудом не падает на кровать навзничь, врезавшись ногой в каркас, но ни на секунду не отводит дула пистолета. И, когда ладонь незнакомца касается стекла — с той стороны (так мелодраматично, заезженно, боже, и рука, и зеркало это — всё), Сэм почти нажимает на спусковой крючок.

— Сэмми?

Голос звучит тихо, неверяще и немного хрипло — и мгновенно становится важным то, что не от криков, а от времени.

Пистолет выскальзывает из враз ослабевшей ладони; Сэм даже лажает истинно по-охотничьи — оружие падает бесшумно. Нет, вдох-выдох — это на самом деле чертовски тяжело. Но хладнокровие Джон вбивал в него с самых пелёнок, и именно по этой причине Сэм молча открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба, с трудом втягивая в себя воздух, и зеркало до сих пор не валяется мелкими осколками по всему полу.

Видеть эти глаза наяву оказалось ещё страшнее, чем во сне.

— Сэм? Ты..? Как… Сэм?

Веснушек ведь теперь и правда стало еще больше, а Сэм же ему говорил, говорил…

Не отрывая взгляда от зеркала, Сэм пятится вдоль кровати, резко разворачивается и слетает вниз по лестнице.

Хладнокровие — вечное наследие Джона, поэтому Сэм и сбегает — хладнокровно, когда действительно хочется поверить в то, чего нет. Он стоит на коленях посреди гостиной, обхватив себя руками, пока его сводит судорогами, и, отдавая все свои силы на надрывистые вдохи, он ненавидит отца за то, что не может издать ни единого внятного звука.

Только вот Джон всё равно был бы доволен: уже через минуты три о его постыдной слабости напоминают лишь до зубовного скрежета стиснутые челюсти и подёргивание пальцев, и, когда Сэм поднимается обратно наверх, твёрдо сжимая в руке вытащенный из комода пистолет, он спокоен, как чёртов вол.

Он всё ещё там, ждёт. Он — это не Дин. Потому что Дин умер, Дина здесь нет, Дин в Аду, Дин…

Сэм крепче сжимает зубы и, в два ровных шага достигнув кровати и встав напротив шкафа, жёстко смотрит на незнакомца. У не-Дина глаза Дина, такой же изгиб бровей и те же встопорщенные, только седые, волосы. У не-Дина на шее — жёлтый божок на чёрной нитке и на предплечье копия шрама — от колючей проволоки… Не-Дину на вид около шестидесяти, и ему чертовски не идёт борода.

— Кто ты?

Плюс балл за то, что голос даже не дрогнул. Незнакомец в зеркале — он снова в кресле — на этот раз при его появлении лишь слегка напрягшийся, улыбается в бороду и, Сэму на мгновение кажется, закатывает глаза. Улыбается и закатывает глаза, когда на него наводят пушку. Признак шизофрении — в последний момент заткнуть жгучее желание прочитать лекцию об инстинкте самосохранения тому, в кого собственноручно целишься. Сэм щёлкает курком и свирепо сощуривается. Ещё плюс балл за то, что оконные стёкла не дребезжат от грохота его сердца.

— Дин Винчестер. — Голос старика звучит грубее, тише, глуше, но Сэм всё равно его узнаёт.

Вот так вот, просто. Захотел — получай.

— Врёшь, — мгновенно реагирует Сэм (а не-охотник в нём думает: не ври, не ври, не ври мне).

— Да? — Старик в зеркале не выглядит ни капли разозленным, более того, у него до странного довольный вид. Но Сэм видит, видит его взгляд — у Дина иногда помимо его воли проскальзывал похожий… Тогда, когда Сэм попросил его убить, и потом, когда он очнулся — с кровавым пятном на спине и непонятным давящим чувством неправильности. Сэм на секунду прикрывает глаза, отгоняя все мысли, и надеется, что его лицо по-прежнему выражает только одно: отстраненную холодность.

— Кто. Ты? — повторяет он. Голос на последнем слове короткой фразы даёт петуха. Блядская истеричная развалина. — И каким чёртом ты сюда попал?

Незнакомец в зеркале тихо вздыхает и, слегка нервным жестом проведя ладонью по бороде — от этого простого жеста Сэма почему-то передёргивает, — спокойно отвечает:

— Меня зовут Дин Винчестер, и ты это прекрасно знаешь.

Сэм открывает было рот, чтобы тут же возразить, но старик мгновенно поднимает ладонь, словно предугадывая его порыв, и Сэм… Сэм затыкается. Безусловный рефлекс, срабатывающий только с…

— Родился двадцать четвёртого января семьдесят девятого, — буднично продолжает не-Дин, но Сэм замечает его чуть подрагивающие ладони. Не настолько уж он и старый, для тремора конечностей. — В чёрной Шевроле Импале шестьдесят седьмого года: отец всё же не успел довести маму до больницы. Отца зовут… звали Джон, маму — Мэри и… Какого чёрта я рассказываю тебе то, что ты и сам знаешь? — в последних словах слышен настолько диновский упрёк, что Сэм невольно вздрагивает.

Облизав пересохшие губы, он грубо приказывает:

— Продолжай.

— Такой же упёртый… — тихо бормочет тот себе под нос, и Сэма вновь прошивает дрожью. Но поражают его не слова, а тон, каким они сказаны: от услышанной явственной болезненной нежности напополам с застарелым горем Сэму становится паршиво. — В восемьдесят третьем маму убил Желтоглазый демон, отец стал охотиться, мы кочевали из штата в штат, потом ты… потом Сэм поступил в Стэнфорд, — от этой внезапной оговорки в сбивчивом, поспешном рассказе Сэма резко бросает в жар, — я охотился один, но потом отец исчез, и я вернулся за Сэмом…

У Сэма закладывает уши, и перед глазами начинают мелькать чёрные точки. Голос доносится до него как через слой ваты, но он слышит каждое сказанное слово, которое врезается в него подобно остро заточенному ножу. Кажется, накладывается всё, всё до последнего: и солдатики в пепельнице — неожиданно рассказ переходит на всякие мелочи, о которых могли знать только они… они с Дином; и подарок на тринадцатилетие, и даже первый пароль от его ноутбука, который Сэм и сам уже успел забыть.

Не мог же он… Или мог. Если это один из самых издевательских обманов, то Сэм как никогда готов наивно обмануться.

— Сэм? Сэмми? Эй, ты в порядке?

Сэм резко распахивает глаза, медленно опустив пистолет, его взгляд тут же проясняется. Какого чёрта, никто не смеет называть его «Сэмми», кроме… Но злости нет. Боже.

— Да, я… — Ему приходится сглотнуть несколько раз, чтобы выдавить из себя следующее слово, от которого его мир, вполне возможно, больше не вернётся на своё место. Не этого ли он хотел? — Дин? Это… Но ты… я…

Дин, постаревший, изломанный временем и сшитый морщинами Дин, вдруг улыбается. Сэм отчётливо видит в его глазах блеснувшие слёзы.

— За день до твоего… за день до двадцатичетырехлетия Сэма, — ровно продолжает Дин, словно и не обратив внимания на его помешательство, — его убил Джейк. Воткнул нож в спину, я почти успел, я был там, но Сэм, он… умер.

— Да, — хрипло подтверждает Сэм, когда голос Дина теряет свою твердость, и он замолкает. — И ты продал свою душу за меня, тебе дали год, ты…

Договорить у Сэма не получается. Он заранее знает следующие слова и больше всего на свете не желает их слышать. Ещё вчера это было тем, что он услышать мечтал.

— Никто не пришёл. — За какую-то долю секунды Дин перестаёт быть его Дином и становится тем, кем, по сути, и является: усталым стариком. — Так никто и не пришёл. Я перепробовал всё, но… он умер. Я бы многое отдал, чтобы было так, как у тебя. Но я не вернул его.

Последние слова ударяют своей простотой.

В тот раз, когда среда вне правил отобрала у него Дина и оказалась страшнее бесконечных вторников, было не так тошно. А сейчас — так, словно он закинул Дина в пекло во второй раз, собственноручно. Впрочем, без «словно». А ещё он его оттуда и не вытаскивал.

Сэм делает крошечный шаг назад и, врезавшись голенями в кровать, обессиленно падает на нее. Зеркало его не отражает, но взгляд глаз… Дина отражает его собственный.

— Когда я тебя увидел, сильнее всего я хотел поверить в то, что ты — это он. Я на это даже купился на какой-то миг, — Дин тяжело поднимается с кресла и, опираясь на трость, подходит ближе, но останавливается, так и не дойдя до зеркала. Теперь Сэм видит его не в полный рост. — Но тридцать лет бесполезных надежд, как ни странно, наоборот не позволяют в конечном итоге поддаться старческому маразму. Ты выглядишь не так… не так, как он. А мне на старости лет намного проще поверить в другие миры, чем в то, что… — не его Дин, вдруг колеблется, не договаривает, обрывает фразу. — И всё-таки… это намного больше, чем то, что я мог бы получить.

Сэм трусливо прячет лицо в ладонях, пока его мир вкривь и вкось, но всё же со стоном возвращается на своё прежнее место, и поэтому тихие, полные безрадостной незнакомой мудрости слова Дина «эта смерть, сладкая, как тосол, — намного дольше и мучительней» для него всего лишь слова. Да блядь, метафора.

— Я вижу тебя, — тупо и бессмысленно говорит Сэм, по-детски обиженно. Он и сам не знает, кому слова адресованы: Дину, который здесь, или тому, которому он хотел бы сказать эти слова. Правда, во втором случае они превратились бы в ложь.

Ну точно ведь, сладкая, как тосол.

И такая же яркая, как фейерверк, разорвавшийся перед лицом.


-4-

Сэм свихнулся.

Он свихнулся к чертям, потому что через полчаса он звонит Бобби и слегка истеричным голосом интересуется, насколько реальны реинкарнации, переходы в чёрных дырах и существование параллельных миров. Бобби решает, что он пьян, Сэм его разуверять в этом не собирается. Признаваться, в чём дело, — тем более. Ему это только на руку, хотя он теряет целых десять минут на выслушивание лекции о его безалаберности и неумении держать контроль. Сэм всё знает, терпеливо обещает принять к сведению и стрясает честный ответ. Про чёрные дыры Бобби сказать ему нечего, кроме как «иди проспись», а вот про реинкарнации и миры он всё же рассказывает, и довольно долго, — от скепсиса в его голосе у Сэма начинает гудеть в висках, и всё его существо тянется к камере на мобильном телефоне. И нет, планета не схлопывается от того, что Сэм теперь точно уверен, что где-то есть сестра-близнец этой самой планеты, и происходящее — не издевательство его сознания или проделки Вселенной. Бобби, конечно, говорит, что это сказочки, кто-то, где-то, когда-то, всё белыми нитками шито и обмыто литрами бурбона и самогона, чуть ли не фунтами каннабиса. Сэм раньше и в Ад не верил. Пришлось. Про Валгаллу умалчивают оба.

Потом он идет к холодильнику и в пару присестов приканчивает чуть ли не половину купленной на чёрный день бутылки. Контроль он держит, а значит, Бобби не к чему будет придраться. Да Сэм чертовски дальновидный стратег.

А ещё у него в комнате волшебный шкаф с зеркалом — окном в параллельный мир, в котором он кормит червей, а Дин — есть, Дин не умер из-за него, у него радикулит, бурсит коленных суставов, седая борода, из-за которой он похож на Эдварда Смита, и ему пятьдесят девять. Почти как Нарния, только с излишне звезданутым сюжетом. В шкафу грёбаный идеальный мир, утопия, в которую ему не попасть.

А он ведь на какое-то мгновение даже поверил, что он не облажался, что у него действительно получилось… Он тогда вывалил бы Бобби чек за раскуроченный дом, с процентами. И бонусом верджвудский сервиз завернул бы в подарочный бант. Если бы.

Заливает напалмом враз, и в тартарары летит весь его прошлый форрестовский маршрут, вот так вот просто. Хочется, нестерпимо, как тогда: сорвать с себя чеку и сделать «бум» в радиусе полумили. Но он сдерживается. (Собственный ремонт угрохать жаба душит, не так ли? Лицемерно. И, может, как-то ещё).

Тряхнув головой, Сэм цедит из бутылки глоток за глотком. Разговоры с самим собой — отдельная прелесть, выскочившая недавно, как прыщ на подбородке. Он ведь, наверное, даже мог бы посмеяться. Над ситуацией, над выворачивающим мозг сюрреализмом — видеть Дина старым со своей колокольни высотой в минус тридцать три года, да и вообще… в принципе видеть Дина старым. Не то чтобы Сэм ударялся в размышления о философском камне, кибернетике и всё такое, просто он никогда и не задумывался о том, что рано или поздно, это совершенно естественно, они, чёрт побери, постареют, и Дин тоже. Даже ещё раньше его самого. Не имело смысла. Назавтра они могли валяться в подворотне отдельно от собственной головы, вечно молодые, вечно мёртвые.

Да, он мог бы посмеяться. Раньше. Если бы надежда не издохла на второй минуте. Самонадеянно. Посмеялся бы над Дином, у которого есть не какой-то там гипотетический Сэм, которого скопировали с него во всём, кроме даты смерти, а он сам — вот такой, слегка с прибабахом, не так давно просохший и вытащивший брата из Ада. Даже в мыслях это звучит эгоистично, но Сэм ничего не может с этим поделать.

Градус ударяет в голову, и Сэм думает, что пусть он и эгоист, нечестно, что его Дин в Аду, а у того, другого Сэма (что в земле) — нет; тот Дин тридцать лет, которых никогда не будет у его Дина, завтракает хлопьями и пьёт кофе; и Вселенная славно развлеклась, наблюдая за ними, как за шариками для пинг-понга. Через секунду Сэм ненавидит себя за эти мысли. Дети ведь не ответственны за грехи своих родителей, ну и… тут почти так же. Главное не задумываться, сколько их ещё может быть… таких вот нарнийских шкафов, где другие Сэмы пусть немножко, но везучее, чем он. Эта мысль кажется такой дикой. Как и та, что в теории Римана всё же есть истина — точка пересечения параллельных где-то существует, а квантовая интерпретация Эверетта всё-таки тянет на Нобелевку.

У Сэма теперь буквально скелет в шкафу, и это чересчур.

Это чересчур, он свихнулся, и, когда на ночь Дин, ладно, это как ни крути Дин, закрывает дверцу своего шкафа с той стороны, и Сэм в зеркале наконец-то видит себя: по-прежнему с прибабахом, пьяного, одного, он хочет орать, чтобы всё вернулось обратно.

Ему противно смотреть на собственное помятое отражение, особенно тогда, когда он знает: всё может быть иначе.

***

— Младшая дочь Джо уже зарезервировала одну полку в своём доме для моей урны, — буднично говорит Дин одним утром, и в этой фразе внезапно проявляется настолько весь молодой, дерзкий Дин, что Сэм от неожиданности давится своей лапшой. Он не думает о том, в какой момент за эти две недели он стал завтракать в собственной кровати. Ещё ужинать и иногда обедать.

Это… даже бывает интересно. Никогда не знаешь, когда из старины Гендальфа («ох, да пошёл ты, Сэм», и это тоже так по-диновски), иногда выдававшего такое, о чем Сэм и помыслить не мог, связывая в одном предложении с Дином, внезапно выскочит нахальный наглец и обольёт его чёрным юмором. Сэм раньше считал, что оно само пропадает, с возрастом, но Дин, очевидно, исключение из правил, а не правило. Ну, так всегда было.

— Они так тебя любят? — интересуется Сэм, когда ему удаётся справиться с голосом.

— Настолько, что готовы ставить свечку кучке моего праха перед сном? — вопросом на вопрос отвечает Дин и усмехается в бороду, но на неуловимую секунду выражение на его лице становится беззащитным. — Элис, она такая. Вся суть, в общем-то, не в красивых возвышенных чувствах, а больше в том, что ей доставляет немыслимое удовольствие делать всё наперекор матери.

Про Джо, которую Эллен так и не смогла удержать от охоты, и та выскочила замуж за охотника, Сэм уже знает практически всё. И про её двух дочерей, в которых проснулся тот же фанатизм к истреблению нечисти, но младшая пошла дальше и теперь, кажется, собиралась открыть школу для охотников. Дело, в общем-то, хорошее, но Сэм собирается держать это мнение при себе. Он вскидывает брови, оставляя реплику Дина без ответа и не собираясь проводить никаких параллелей, с хлюпом втягивает вермишелину в рот. Дин морщится. У него ямочка на правой щеке — такая же.

— Попахивает сумасшествием, не находишь?

Дин пристально смотрит на него, будто видит насквозь, и Сэм первым опускает взгляд.

— Ничего. Джо расщедрилась обещанием, что я буду летать над прериями Айовы, свободный, как ветер, а не ютиться в тесном горшке на каминной полке до тех пор, пока меня нечаянно не насыплют в кружку вместо сахара.

Сэма передёргивает.

— Чувак, я вообще-то ем.

Дин прячет улыбку за кулаком и послушно замолкает.

Когда он стал звать человека, старше его самого больше, чем на тридцать лет, чуваком, Сэм не задумывается. Точно так же, как и обо всем остальном. От взгляда Дина горит шея, но Сэм не поднимает глаз, приканчивая остатки вермишели из тарелки, стоящей на коленях.

— Ты уже был у него? — внезапно спрашивает Дин.

— У кого?

Воцаряется неестественная тишина, и через пару секунд Сэм понимает: что-то не так. Он берёт тарелку в руки, подползает к краю кровати и спускает ноги вниз. У Дина на лице странное выражение, которое Сэм не может расшифровать.

— Сегодня пятница.

Это не шарада, во фразе кроется реальный смысл, и Сэм, правда, близок к нему. С каких-то пор желудок, кажется, стал справляться быстрее, чем мозг. Вилка падает с тарелки на пол и приземляется на доски с гулким стуком. Сэм вздрагивает.

— Да, — наконец отвечает он. — Да, ещё рано утром.

Это не ложь. А цветы он не купил. Идти пустым казалось слишком неловко, неправильно, и он нарвал охапку кленовых листьев. Нельзя было их назвать букетом — до осени ещё два с лишним месяца, ни красного, ни жёлтого, ни оранжевого, но… Дин же любил зелёный. Сэм помнит. Сэм ставит это себе в оправдание и сбегает на кухню мыть тарелку. Шею и щёки заливает краснотой, но это ведь действительно не преступление, не так ли?

Потому что цвет не имеет значения.

Дин умер. Это было второе мая, пятница.

В воскресенье они нарушают негласно поставленное ими же табу, и Сэм почти не удивляется. До этого они позволяли себе лишь разговоры о будущем Дина, о котором Сэм не мог знать: его собственное будущее пошло по совсем другому сценарию. Так что Сэм готов. Почти что.

— Мне сегодня впервые за пять лет приснился Сэм, — сообщает Дин. Немыслимая откровенность — один из бонусов старости.

Сэм, привалившись спиной к кровати, заставляет себя сидеть ровно и ничем себя не выдать. Это всё еще странно, и всегда будет. Слышать о себе, которого никогда не знал и который знаком настолько, что Сэм запросто может назвать то, что ел на завтрак когда-то его двойник.

— Ему лет одиннадцать, наверное, было, — продолжает Дин. Его голос звучит совершенно спокойно, обыденно, — возможно, и правда, через несколько десятков лет потеря ощущается по-другому, только вот это не слишком утешительно. Тут и неделю нормально хер продержишься. Сэм невольно задерживает дыхание. — Там была какая-то ярмарка, колесо обозрения, тир… и куча клоунов. Аж в глазах пестрило. Он-то, конечно, видел иначе.

Дин улыбается сам себе, на мгновение словно становясь моложе лет на десять.

— И он всё время держал меня за руку, ни на секунду не отпускал. — По его лицу пробегает едва заметная тень, и морщины становятся резче, глубже. — Хотя ведь терпеть не мог, мол, я его как собачку таскаю, не маленький уже…

Сэм безрадостно усмехается и прячет взгляд: да, он знает.

— А всё равно ведь. И про небо что-то говорил, я не успел запомнить…

Дин, ссутулившись в кресле, молчит, полностью исчезает в воспоминаниях о сне, неуловимые, рассеивающиеся. Сэм знает, каково это, можно сказать, тут он профи. До них уже не достать, не прорваться сквозь стену реальности, но будешь пытаться до последнего, лишь бы коснуться хоть на чуть-чуть. Чик — и капкан захлопывается: сам пришёл, сам.

Дин сейчас кажется невыносимо старым.

Сэму хочется сказать, что у него, Дина, есть преимущества, что это благословение, так или иначе, и пусть далёкое, почти ненастоящее, но всё же воздушные шарики и высокое небо. А не вечные кровь, огонь, всё красное, и среди этого — Дин, истерзанный, измученный, ускользающий от него. Даже когда Сэм спит, ему не убежать от реальности.

Вместо этого Сэм задумчиво произносит:

— Я потом через кучу лет отыгрался. Когда неделю, после вторников, брал Дина за руку при переходе через дорогу. Тебя это дико бесило.

Дин словно оживает, поднимает глаза, светится.

— Ну ещё бы, мало было и без того разговорчиков о том, что мы… ну, того, — он громко смеётся. Сэм понимает, что через лет двадцать его приоритеты в понимании юмора повернутся другим боком. Но он тоже улыбается, вспоминая больше показушную, чем настоящую злость Дина. Не так уж и паршиво от этого теперь.

— «Они специально для тебя скоро сделают розовый сигнал светофора, Сэм», — фыркает Сэм.

Дин снова хохочет. У Сэма щекочет в груди.

— «И пешеходную зебру цвета радуги», — Дин очень точно изображает интонацию, какой были сказаны эти слова. На этот раз смеются оба. — В детстве на самом деле я мог делать это официально, Сэмми, и безо всяких намёков со стороны.

Сэм ничего не отвечает и только машет рукой, скрывая улыбку. Ему до нелепого привычно и… хорошо. И «Сэмми» — правильно. Дин не меняется ни через время, ни через пространство. У обмана мягкие лапы и гипнотизирующий взгляд, и Сэм отдается весь, без остатка, даже забыв о сопротивлении.

После этого разговаривать об общем прошлом, разделённом на два мира, становится легче, и, в конце концов, Сэм перестаёт отличать один мир от другого. Это как спустя много лет отыскать семейные альбомы с фотографиями и рассматривать их — с чистой грустью и почтением к памяти.

Может быть, думает Сэм отстранённо, когда, закрыв дверцу, укладывается спать, может, через тридцать лет он точно так же будет сидеть здесь у этого зеркала и ждать Дина, за которого его Сэм продал душу и попал в Ад. И тогда, может быть, если он сможет в это поверить, если он заставит себя поверить, когда-нибудь эта реальность покажется не худшей из всех существующих.

Может.

Ночью Сэму снится Ад и в нём — Дин. У него слишком тёмные от крови и пота волосы, лицо испещрено глубокими порезами там, где никогда не будет старческих морщин, и по гладкому подбородку изо рта вытекают красные ручьи. Сэм резко просыпается, давясь безмолвными криками, судорожно глотая прохладный ночной воздух, и его лицо мокрое от слёз.

продолжение в комментариях

URL записи